пребывания Каракаллы в армии существовал приказ доставлять все пакеты, предназначенные императору, его матери Юлии, оставшейся в Антиохии. Она вскрывала их, сортировала и отправляла сыну только те, что имели значение. Эта процедура неизбежно вызывала задержку; тогда как Макрин, напротив, был напрямую предупрежден другом из Рима о содержании письма Матерниана. Геродиан же приписывает самому Каракалле событие, которое раскрыло Макрину истину. Он пишет, что император, предаваясь своим непристойным развлечениям, собирался управлять колесницей и уже облачился в одежду возничего, когда курьер подал ему пакет с письмом Матерниана. Каракалла не захотел прерывать удовольствий и, по своему обыкновению, передал пакет Макрину, поручив ему доложить о содержании. Так роковое письмо стало известно тому, против кого оно было направлено; и Макрин тем более не колебался в выборе дальнейших действий, что незадолго до этого некий египетский прорицатель прямо предсказал Каракалле, что жизнь его будет коротка, а преемником станет Макрин. Префект претория сумел добиться казни египтянина как обманщика – его бросили львам; но он не сомневался, что подозрение засело в сердце императора, и понимал, что это первое впечатление, подкрепленное сообщением Матерниана, предвещает ему неминуемую гибель. Единственным выходом было опередить Каракаллу, и он решился на это.

Среди офицеров гвардии был центурион [9] по имени Марциал, давно преданный Макрину и недовольный императором, который незадолго до этого казнил его брата по бездоказательному обвинению. Макрин обратился к нему, напомнил о своих благодеяниях, пообещал еще большие, подстрекая отомстить за смерть брата, и убедил его убить Каракаллу при первом удобном случае. Марциал вовлек в заговор нескольких товарищей, и вот как это было исполнено.

8 апреля император, находившийся в Эдессе, где провел зиму, отправился в Карры, чтобы совершить жертвоприношение в храме Луны [10]. Поскольку расстояние было значительным, он не захотел утомлять армию, взяв ее с собой, и ограничился конной охраной. По дороге ему понадобилось отлучиться по естественной нужде, и он сошел с коня. В этот момент, когда он остался почти один, Марциал нанес ему удар кинжалом – столь точный и сильный, что Каракалла упал замертво. Убийца попытался бежать, но был опознан по окровавленному кинжалу, который неосмотрительно оставил в руке; его настигли скифы и германцы из императорской стражи. Несколько римских офицеров, вероятно, участников заговора, приблизились будто бы для помощи, но вместо этого убили его – несомненно, чтобы скрыть следы соучастия.

Так погиб Каракалла в расцвете лет, прожив лишь двадцать девять лет, из которых шесть лет, два месяца и два дня провел у власти.

История дает нам множество примеров изменчивости человеческих дел и тщетности величия. Но не знаю, есть ли пример более поразительный, чем судьба Севера и его дома. Что может быть ярче участи этого государя, который, родившись в скромном состоянии, достиг верховной власти, одолел двух грозных соперников, распространил страх перед своим именем и оружием до краев вселенной и после двадцатилетнего правления оставил трон двум сыновьям, готовым наследовать ему!

Могла ли честолюбивая страсть, разжигая желания, предложить себе участь более блистательную? Однако, не говоря уже о тревогах, усталостях и опасностях, неотделимых от власти, добытой острием меча, сколь отравленной была вся эта процветающая судьба для Севера из-за яростной вражды его двух сыновей, к которой все его старания не смогли ни принести исцеления, ни смягчить её? После его смерти лучший – или менее дурной – из двух юных принцев был убит своим братом на руках их общей матери. Другой, покрытый преступлениями, ненавидимый небом и землей, после весьма краткого правления погиб от домашней засады. И вот к чему пришло это столь блистательное и, казалось, столь прочно утвержденное благополучие Севера.

Удел императрицы Юлии не противоречил судьбе её супруга и детей: разделяя их величие, она разделила и их несчастье. Мы видели, что при правлении Севера, преследуемая и став подозрительной, она была вынуждена, чтобы обеспечить себе хоть какое-то спокойствие, заниматься исключительно изучением литературы и философии. Первым плодом возвышения её сыновей на трон стало жестокое убийство того из двоих, кого она любила больше всего, – кровью которого она была обагрена и чью потерю она даже не осмелилась оплакать. При своем сыне-отцеубийце она пользовалась некоторым уважением, и это было утешением для честолюбивой женщины. Обремененная важной частью управления, она видела, как вельможи оказывали ей почтение; Каракалла ставил имя своей матери рядом со своим во главе писем, которые он адресовал сенату и народу. Тем не менее, её огорчало, что этот сын не слушал её спасительных увещеваний, которые она время от времени ему делала, чтобы удержать его от гибели, – и его злосчастная смерть погрузила её в горчайшую скорбь. Она ненавидела его при жизни, но оплакивала мёртвым, потому что, лишившись этой опоры, боялась вновь впасть в частное состояние. Она предалась самым бурным порывам, била себя в грудь, изрыгала проклятия против Макрина. Но когда она увидела, что новый император оставляет за ней прерогативы и ранг императрицы, не лишает её ни дома, ни стражи, даже пишет ей почтительно, – она утешилась, вновь обрела мужество, почувствовала, как в ней возрождается честолюбие, и, считая себя не ниже Семирамиды и Нитокрис, которые в стране, не столь далёкой от той, где она родилась, некогда царствовали со славой, она возымела подобные надежды и, чтобы их осуществить, затеяла интриги с войсками. Макрин был предупреждён и приказал ей покинуть Антиохию, а по некоторым сведениям – даже лишить себя жизни. Достоверно то, что её смерть последовала вскоре и была вовсе не естественной, и что Юлия, жена и мать императоров, – то ли повинуясь приказу Макрина, то ли измученная болями от рака, который она давно носила в груди и который обострился от ударов, наносимых ею самой себе, – позволила себе умереть от голода. Так она довершила бедствие дома Севера и всего, что ему принадлежало.

Каракалла сделался столь ненавистен, что ему приписывали даже преступления сверх тех, в которых он был действительно виновен. К числу таких я отношу мнимый инцест с матерью, в котором его обвиняет Спартиан. Правда, этот писатель полагает, что Юлия была лишь мачехой Каракаллы, который, по его мнению, родился от первой жены Севера. Но в этом пункте его опровергают свидетельства всех историков, да и само обвинение столь чудовищно, что потребовалась бы иная авторитетная поддержка, кроме его, чтобы придать ему правдоподобие.

Не знаю, не следует ли так же судить и о том, что Дион рассказывает нам насчёт тайных бесед, которые Каракалла часто вёл с послами варварских народов – скифов и германцев. Мне нетрудно поверить, что он набирал среди этих народов стражу, которой даже доверял больше, чем римским солдатам, но можно ли допустить, что, беседуя с послами варварских племён, он уговаривал их, в случае его гибели, вторгнуться в Италию и поощрял их свирепость надеждой, уверяя, что завоевание Рима весьма легко? Для этих бесед ему нужны были переводчики – и он убивал их по окончании аудиенции. Стало быть, Дион утверждает, что впоследствии узнал об этом гнусном факте от самих варваров, что весьма походит на слух, пущенный легкомысленно и подхваченный всеобщей ненавистью.

Макрин распустил ещё один слух, о котором я уже упоминал и который столь же неправдоподобен. Он хотел заставить поверить, что после смерти Каракаллы в его казне нашли запасы ядов стоимостью в семь миллионов пятьсот тысяч драхм (три миллиона семьсот пятьдесят тысяч ливров). В это очень трудно поверить на слово врага, и тут можно заподозрить не что иное, как чудовищное преувеличение.

Тем более позволительно сомневаться в этих фактах, что я нахожу у Диона и Спартиана другой, того же рода, выдвинутый вопреки очевидности. Дион говорит, что знаки благосклонности и предпочтения, оказываемые Каракаллой скифам и германцам, служившим в его войсках, отвратили от него сердца